Ольга Челюканова стихи и песни    
СТИХИ о РОССИИ    
стихи ру
line decor
  
стихи ру
стихи подруге
 
 
 
 
стихи ру, стихи подруге
  красивые стихи, стихи подруге, стихи о любви

ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОССИЮ

Я вернулась сюда. Я иные угодья знавала.
На медлительный срок от Тебя отлучили меня.
Я в себе не вольна: я б хотела родиться сначала,
Чтоб прощенья просить, чтобы рухнуть в Твои зеленя.

Мне б глазами врасти в роковое Твоё поднебесье,
К преломлённым корням и душой, и судьбой прикипеть,
Чтобы в дальнем пути отворялись подворья и песни,
Чтобы, чувств не тая, лишь с тобою и плакать, и петь.

Хоть не лист человек - его носит по белому свету,
Да спасает подчас нестерпимая, ясная боль.
Не пускай - воскреси, научи, образумь, посоветуй...
В Твоих градах и весях навек затеряться позволь!..

Не могу без Тебя. Всё святое Твоё и простое
Я узнаю и сердцем, и духом, и сном, и нутром.
На зелёный закат птица сронит перо золотое,
Розоватый рассвет пересыпет пурпурным пером.


* * *

Зелёный бархат медленных дерев.
Твои, Москва, редеющие кущи.
Кем начат, кем дозволен и допущен
Твоих асфальтов чёрных перегрев?..

В разгорячённый, дымчатый пейзаж
Троллейбус ностальгически вплывает...
Такое здесь сбывается, бывает -
Словами ни за что не передашь...

* * *

Расея, милая Расея,
Пошли Господь тебе Тесея,
Дабы разбойников ловил.

Провинция моя Ахайя!
Считает Рим, что ты - глухая.
Ах, как тебя хулят и хают
Средь безответности могил.

Расея, бедная Расея,
Какой Ясон тебя засеял?

И возрастает страшный злак.
И угасает ясный зрак.
И окоёмы застит призрак.
И ужасает всякий признак.

Воспрянь!
...Потянешься - до хруста
На ложе гнусного Прокруста.

* * *

Изменчивость быстротекущей жизни...
И вечности холодный, тёмный блеск...
О, русский лес, славянский, русский лес!
Укрой мою иззябшую отчизну.

Тобой торгуют, как торгуют всем.
(Ливанский кедр - остался лишь на флаге.)
И потирает ручки дядя Сэм
И прочие ворюги и варяги.

Но высочайший снег падёт с небес
И, изукрашен первозданной мглою,
Ты тех повес накажешь, русский лес,
Уколешь их отравленной иглою.

Тебя ветров пронизывает дрожь.
И мы живём,
покуда ты живёшь.

* * *

Ты так преуспела в глухом подставлении щёк.
О том, что устала терпеть, кой-кому невдомёк.
Хоть раньше наврали, мол, "Барышня и хулиган" -
Бандит с проституткой бредут по твоим берегам,
Бандит с проституткой крадутся к твоим очагам...

Они не похожи на зверя - и ни на людей.
Да это ль герои державных твоих площадей?
Да это ль опора твоих светозарных пространств,
Где вольные люди - лишь жертвы блатных хулиганств!

Но где же пророки? Была ими прежде славна...
Жиреют пороки. Безвинно хиреет страна.
Одни словоблудят, другие сулят телеса.
В измученном небе чужие гудят голоса.

Воспомни, Россия, стихии свои и стихи.
Нас Сергий вспомянет и в вышних отмолит грехи...


ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

31 марта, Переделкино

Последним снегом сей зимы
Была подёрнута природа.
Сюрпризами такого рода
Теперь забалованы мы.

...А снег не шёл, он возникал
Из невесомой протоплазмы.
Алмазом - грязи устилая
Средь переделкинского лая,
Он превращал округу в праздник
И тихо чудо предвещал.

Снег собеседника искал
В мерцальном предзакатном блеске.
Переливались перелески
Хрустальной снегописью.
Стал
Его полёт или паренье
Иным, коль ты его прочёл -
Белокипенное роенье
Небесных милосердных пчёл.
Беды и боли утоленье.

Бинты, врачующие души,
Свисали мягко до земли
И слёзы становились суше,
Рыданья становились глуше
И реже... и уже прошли.

Его прощальное круженье
И утомление его.

Предивный храм Преображенья
Плыл в обрамлении его...

* * *

Ты мне раньше казался другим.
Ты был мой нестареющий гимн.
Ты был мой нелиняющий стяг.
Оказалось - что просто в гостях...

Ты мне раньше казался другим
Среди прежних богинь-берегинь.
Но сменилась незримая власть:
Гимну смолкнуть и стягу упасть.

Мир предстанет пустым и нагим,
Оттого, что проврался мой гимн.
Захлебнётся в густых новостях,
Оттого, что порвался мой стяг.


* * *

Всё пора начинать нам наново.
И привозит мне мил дружок
Сувенирчик из Балабанова –
Спичек серенький коробок.
А как первая спичка вспыхнет –
В сердце старая боль утихнет.
А вторая отполыхает –
На душе тоска утихает.
Ну, а третья чадит… чадит…
То судьба надо мной чудит.

УТРО

Дождь целовал мою раскрытую ладонь
В аллее Александровского сада.
И снились восхитительные сны
Моей душе средь влажной тишины...

И, как сосуд, вмещал старинный сад
Магическое имя - “Александр”.

В глазах горел провидческий огонь...
Дождь целовал отверстую ладонь...

Прозрачная, отрадная прохлада
В аллее
Александровского
сада.

ПЕРЕУЛКИ

Хлебный. Скатертный. Столовый.
Ах, как кружит в тех местах...
Не дорожкою столбoвой -
Переулком на свой страх
Пробираюсь я сквозь вьюгу,
Чуя дьявольский прицел...

...Ах, как бережно подругу
Вёл под руку офицер...

...Домик - пряничек в подарке,
Облупиться не успел.
Там, под аркой, там, под аркой
Яркий голос чудно пел.

За стеной - обычный тренинг.
Отшлифовка голосов.
Синева небесных денег...
Звон серебряных часов...

Может, выйдет на подмостки
Из московского двора
Несибирский Хворостовский -
И воспримут “на ура”?..

----------

Слышу снова, через слово -
Хлебный.
Скатертный.
Столовый.
Снег небесный - на земле.
Хлеб и скатерть на столе.


* * *

О, чеховский воздух заброшенных дач.
Горючая взвесь моросящих дождей...
Тончайшая прелесть земных неудач.
Святая пылинка - планета людей.

Веранда облезла и крыша течёт.
Желтеет, зелёный когда-то, газон.
Душа закрывается: переучёт.
Кругом простирается мёртвый сезон.

А может, не будет сезонов иных -
И пусть уцелеет, кому повезёт:
На хрупкие кости утопий земных
Корявый и грузный бульдозер вползёт.

ТРОЕ

Возлежат по углам рюкзаки,
У печурки торчат сапоги...
Снова трое за общим столом.
На троих - только крыша “на слом”
И транзистор. Молчат мужики.
Приубавить им звук не с руки:
Женский голос заморский вдали
О “пленительных кущах любви”
Им поёт. И не “люли-люли”
В головах: “се ля ви, се ля ви”.

Где-то в мире блуждают такси.
Где-то - есть, ну а здесь - не спроси.
Где-то в полную фазу огни,
Ну а эти - и трое - одни.
Барабанит по стёклам вода,
И бегут поезда не сюда...
Рыбой пахнет сырой беломор,
Самый воздух застыл и продрог.
С давних пор до неведомых пор
Ни своих, ни чужих - на порог.

Нападает волна на мостки.
Дебаркадер встаёт на дыбки.
Отчуждённая, мокрая темь,-
Разговорам не сыщется тем.
Наклонённые профили их
У зарёванных окон ночных...


* * *
Ни рая - ни ада,
Лишь запах распада,
Лишь шорохи, да шумы.
Не надо, не надо
Плясать до упада
В краю сумы да чумы.

Но музыка воет -
Ни ладу, ни строю...
Оскалы хищно блестят.
Срамною порою -
Прельстят иль зароют, -
Не вспомнят.
Не отомстят.

Лишь чёрные листья.
Лишь чёрные лица,
А взгляд человечий - бел.
И льстиво толпу
Зазывают молиться
Жрецы кровавых Кибел.

Печальное племя.
Горчайшее семя.
Пойми: остались одни.
Взгляни: воронкой
вернулось время.

Стоят
окаянные дни.


ИЛЬИНСКАЯ ГРОЗА

Илья! Илья! Приехал. Наконец!
Залей кощунников.
И тех, кто уж законченный подлец,
И новых – щупленьких...

Да будут громы громкие твои
Неутихаемы.
Небесных вод преславные ручьи –
Неунимаемы!

И велелепной молнии полёт
Пусть на земле и цель, и смысл
Найдёт.

II
Ты больше грохочешь, чем бъёшь, –
Оттого, что жалеешь.
Сегодня ты долго чинил золотое своё колесо.
А мы тебя ждём, мол, придёшь.
Не приходишь – болеем...
Иль пьём. А душа, как чулан, заперта на засов.

Когда ты приходишь,
Приводишь особые тучи.
Особые молнии – молнии этого Дня.

Молюсь или плачу – не знаю –
Особенный случай,
Но знаю, оттуда ты смотришь
На нас... на меня...

Твой гнев в очищенье.
Твой яростный свет – во прощенье,
И в предупрежденье тяжёлые грады твои.

Над знатною чернью,
Над нищей землёю вечерней,
Родною, дочерней, - небесные грянут бои.

Большими кругами
По нашему грустному своду
Летит колесница,
Коняги не чуют копыт под собой...

Чумными дворами
Машины орут... «За свободу»?
Да нет же.
То сигнализация делает сбой...

III
Вот проехал Илья.
Борозду пропахал
Между летом и хладом,
Как меж раем и адом.
Призадумайся ты
У предвечной черты,
Хоть ты только нахал,
Не пораненный градом.
Вот проехал Илья.
Призадумалась я?..

Вот проехал Илья.
Призадумалась я.

2 августа 1997 г.
День Пророка Илии


* * *
Однажды бросишь слово на ладонь.
Взыграют грани всех значений чудно.
В простейших буквах воссияет чудо
и предостереженье: зря – не тронь.

Подольше задержи его в руках.
Живое, тайное, своим теплом согреешь,
оттает слово чище и добрее,
наносных смыслов отрясая прах,

литую силу будет набирать.
Разгон! И станет - укротить не в пору –
кометою. Звездою. Метеором.
И предостереженьем: зря – не трать.

Но, если слово там, где надо грянет,
- горит, болит, вовеки не обманет.

ТУЛА

Не меняла имён
И с пути не свернула
Среди пестрых времён,
Среди хлама и гула.

Под небесный навес
Наворотишь товары.
Снова станешь на вес
Продавать самовары...


ПРОРОКУ

Глаза возводишь. Руки воздеваешь.
Слова высокопарные вопишь.
Но через слово ставишь: «понимаешь?»
и, что ни жест, - через плечо глядишь.

Ты, как и раньше, жаждешь отраженья.
Ты, как и прежде, пониманья ждёшь
- до одури, до головокруженья,
до самовозгорания. И всё ж,

скажи: каким народам на потребу,
преображён брожением времён,
в широком жесте примерзаешь к небу
и к нёбу твой язык приговорён?


* * *

За каждой стеной - раздор.
Но стены растут, растут...
За каждой стеною - вор.
Забор не спасает тут.

За каждой границей - плач.
Бездарен земной раздел.
За каждой стеной - палач.
И залпы в ночи. Расстрел.

Впотьмах, как в давних веках,
В двухтысячелетней мгле -
Над каждой главою - взмах
На плахе людской, - Земле...

Плывут над планетой сны.
В могилах лежат сыны.

Дичает двадцатый век.
Не каменный.
Человек...

* * *

На эстрадах разжирела магия.
Прибывают толпы "исцеляться".
А вокруг цветёт антропофагия.
Нам, ребятки, есть чего бояться

Посреди всемирного банкрутства,
Посреди всесветного распутства,
Посреди Содома и Гоморры,
Посреди досужих разговоров,

Позади гармонии - картавой,
Впереди истории - кровавой...


* * *

М. Б.

Вы скажите на милость:
Как Вам наш новый "НЭП"?
Всё смешалось, свалялось, свалилось
В тёмном вихре судеб.

Это время похоже
На затоваренный склеп.
Всё дороже, дороже, дороже -
И улыбка, и хлеб...

И шарашит морозом по коже!

Восхваляет время сие, кто выгодно слеп.
Восхваляет вслух
Лишь тот, кто выгодно глух.
О, глумливое время! На золоте - крови след.

И «горящее сердце Данко» -
В толстом сейфе
Швейцарского банка!


«3 июля 1996 г.»

Поехали дальше -
В страну Неизбежность,
Где бездна над бездной,
Где бездна под бездной.

Двухактная пьеса
«Народ-населенье» -
Исполнена фальши.

Диана-принцесса
Нам что-нибудь скажет,
А может - подарит...
А вихорь кровавый -
Так, для интереса, -
Карманы обшарит.

Поехали дальше!


* * *

Полого ниспадающий во тьму
Водитель толп,
Безгласный и бездушный,
Ни сердцу не подвластный,
Ни уму,
Народы подвергающий удушью,
До коего мгновенья будет течь
Твоя душегубительная плазма?
До коего мгновенья будет речь
Твоя нема
и безобразна?
И, кажется,
Сама природа плачет,
Не может петь.

Но небо терпит –
Значит, -
И нам терпеть...

Мир, посылающий в опалу
Мудрецов,
Продержится, быть может,
Долго.
Он полон святотатцев
И глупцов.
Не знавших Долга.



* * *

«Живи грозой иль вовсе не живи!»
Гамлет

О вечных болезнях и бедствиях мира
Вопит стародавняя лира Шекспира!

А в наших тенетах и солнушка нету...
Вопрос не находит прямого ответа.

Не верю, не верю, что дело лишь в том,
Чтоб юная дева – со старым шутом...

Сплошным междометьем становится крик,
Что в этом столетье никто не велик.

И уши не видят, не слышат глаза.
И бродит по миру слепая гроза.

Взрастают угрозы и беды творят.
И так одиозно созвездья горят...

Греми, стародавняя лира Шекспира,
О вечных болезнях и бедствиях мира.

* * *

Так идут по убитому лесу...
Так в Домском соборе,
Осквернённом седыми задами
эсэсовцев,
Слушают мессу,
Иль токкату, иль фугу.
Так сквозь чёрный кошмарный
пустырь
Вопиют к позабывшему другу
Иль к предавшему брату,
Что был братом давно, никогда
Или всё же когда-то...
И стеною стоит чернота...
Как она матерьяльна!
Застучал «та-та-та, та-та-та» –
Пулемёт ирреальный
В безответном и сиром мозгу.
Здесь ни зги не видать
И собор опускается в землю,
Постепенно смолкает орган,
Заглушённый пластами.
Вот такая история,
В общем, предельно простая...

* * *

Как чёрные раки, вы в белое тело впились.
Вам хочется драки, но силой вы не удались.
Вам хочется крови, конечно чужой – не своей.
Вы хмурите брови в колонках тупых «новостей».
Тряхнём мы плечами, а лучше б сказалось – плечьми.
Останутся с нами, кто были и будут – людьми.

* * *

«Это время гудит телеграфной струной...»
В.Маяковский

Время свищет дырой
Из ствола рэкетира!
Искромётной игрой
Зачумлённого пира
Потрясён очевидец
До мозга костей.
Раздобрели газетки
От резвых вестей.

Эй, прохожий, постой!
На плакатах девахи,-
Это вам не застой,-
Задирают рубахи, -
У киосков толпа;
Так похоже на Запад!..
Омерзительный запах...

Раздавили
клопа.

* * *

Осень. Россия. Гитара.

Отсвет разбоя, пожара.
Грабит большая дорога.
Эй, берегись, недотрога,
Видишь, стреножен, сворожен
Праздник морозных стрекоз.
Поезд
ползет
под откос.
Вновь разверзаются бездны.
Путь наш, прямой и железный,
“Дивные дива” таил...

Новый бушует зоил,
Пробует жалом событья,
Требует, ставит вопрос,
Водит, вестимо, за нос.
Очень опять некрасиво.
Мы ещё скажем спасибо.

Осень! Гитара! Россия!

«1984» - «1994»

Тысяча девятьсот девяносто собачий год!
Тысяча девятьсот девяносто простой народ.

Так на десяток лет ошибся пророк
Орвелл, что был ироничен и одинок.

Тысяча девятьсот девяносто собачий год!
Каждый как хочет, как может, так и жуёт.

Хочешь - вой по-собачьи, хошь - волком вой.
А хочешь - с бабьём на дачи, давясь жратвой.

Твой строй.
Хочешь - падай,
Хочешь - стой.

А хочешь - в слезах вспоминай "застой".

КНИГИ ПОД НЕБОМ

Книги лежат на лотках,
Как борцы - на лопатках.
Но это пока, пока -
Пока локти в заплатках...

-------

Медленный, снежный дождь
Росой выпадает на книги.

В обществе, хоть и не ждёшь,
Всё идут “эпохальные” сдвиги...

В карманах курток и брюк
Давно подзасохли фиги.

И всех на единый крюк
Подцепят ярыги.

И слышится всюду “о’кей”-
Не словцо -
на запятках лакей.

Под снежным дождём лежат
Философы и поэты.

Их имена на губах дрожат
По обоим брегам
обмелевшей Леты.

Это не пёстрый комок
Потраченной зря бумаги.

Это - как прежде - поток
Хмельной, космической браги.

------------

Только пока, пока,
Пока локти в заплатках,
Книги лежат на лотках,
Как борцы - на лопатках...

ПИФИЯ

Воскурились испаренья серные,
И тогда она сказала бегло нам,
Что в борьбе меж Красными и Белыми
Без конца выигрывают Серые...

ЭКСПЕРИМЕНТ

Старуха-Смерть с косой у ворот стоит.
Она устала дежурство своё нести.
У палачей коммерческий аппетит.
Они не знают слова «вина», «прости».

Старуха-Смерть стоит с косой у ворот.
Невинные души всечасно летят за борт.
России делается социальный аборт.
Таков наш новый «исторический поворот».

Усталая, старая Смерть у ворот с косой,
Где каждый третий голый или босой...

ЦАРЕВНА

Царевна спит в гробу хрустальном
На диком острове печальном.

Пред нею сон всегда один:
Среди неведомых годин
В одном великом прежде граде
На землю бесконечным градом
Летели звёзды. Цвет -кровав.
И разлетались, долетав,
На тысячи искринок малых.
Гроб освещался алым, алым...

Когда те звёзды опадут,
Царевны щёки зацветут.

Когда те звёзды опадут,
Царевну замуж отдадут.

Царевна спит в гробу хрустальном
На диком острове печальном.

* * *

Защитник наш, наш солдат,
Вернись, говорю, назад,
Не там твой проходит путь,
Забудь, говорю, забудь.

Забудь тень чужих олив,
Прохладу неверных рук.
Для них ты на час калиф
И будешь продан за рупь.

Ты мой ли – или не мой,
Но, милый, вернись домой.
Настигнет русская боль,
Как звёзды и алкоголь.

Ступает карлик хромой,
Уводит тебя от нас.
Вернись, говорю, домой.
На вечность, а не на час…


* * *

Облака стремились быть, пролиться.
Над людской толпою слиться сбыться.
Градом ли? Дождём?
Под небесами.
Эту повесть вдaве написали...

Вот идут, летят они над нами,
Будто "не убий" и "не укради".
И народ великий в липкой яме
Говорит: "Подайте, Бога ради..."

Проливает Божья благодать
Над Россией ветхие дожди.
А небесная святая рать
Говорит: "Россия, подожди..."

* * *
Не нарушив таинств,
Истину спасти...

По траве катались.
Пили – из горсти.

Где вы, воды, травы,
Чудо-дерева?..

--Стоки из отравы,
Да дрова, дрова...

Не умеют травы
Защитить права
И, творя потравы,
Вечно власть «права».

По траве катались.
Пили – из горсти.
Нищими остались.
Господи, прости...

90 г.

* * *

1.

Бумажные тигры...
Колоссы из глины...
Худые, согбенные,
Смирные спины...
Ведут свои игры
Бумажные тигры.
И давят на спины
Колоссы из глины.

2.

Одно сплошное гетто -
Одна шестая света.

3.

Ты в нирване, окруженный лотосами,
Созерцаешь, как они стройны...

Слышишь, слышишь,-
Это жилы лопаются
У изнемогающей страны!

4.

Подломились ножки у колосса.
Скоро упадёт - и станет плоско,
Как упал в века колосс Родосский
С пафосом пророка-недоноска.
Только рахитичные правители
Трещин “судьбоносных” не увидели,
Продолжая флиртовать со Штатами,
В микрофон орать...

...Под обломками трухлявой статуи
Стыдно умирать...

90 г.

КУМИР

В огромном, позлащённом зале
Круглоголовый великан,
Такой, какого не видали –
Времён новейших истукан.

Он в мраморнохолодной нише,
На возвышении крутом…
И всё живое никнет ниже
В уничижении святом…

При нём тускнеет блеск медалей
И обещаний пёстрый прах.
На тяжеленном пьедестале
С улыбкой лёгкой на устах,

Он мановением десницы
В просторы светлые зовёт,
За все преграды и границы…
Хоть сам и с места не сойдёт.

Он всё сильнее прозревает.
Срывать высокие призы
Он нас безгласно призывает.

Тая козырные тузы.

* * * *
Что ж помрачнела, самая читающая,
Что ж погрустнела, самая мечтающая,
Каким ораторам ты слепо смотришь в рот?

То ли варяги, то ль ворюги у ворот…
90 г.


* * *

Шум дождя в холодной темноте,
Тающие тени на обоях,
Телезритель, склонный к полноте
Бытия, проигранного с боем.

Оплывает каверзный уют
Бытия, изъеденного бытом.
Петухи горячие клюют...
Выдают за битого небитых...
Ведьму женят...
Новостей не счесть.
Времени стрела необратима.
Помолчим про совесть и про честь
Пасть
пред купиной неопалимой.

“Шум дождя в холодной темноте” -
Это тема... это тема... те...

АНТРАКТ

Одни - в дрессировщики тигров,
Пантер или барсов.
А мы - в наблюдатели фарсов.
Заигранных фарсов.

Потрёпанных фарсов.
В актёрах убавилось форсу,
Как будто на шкурах у барсов
Убавилось ворсу.

Затасканных фарсов
Тоска. Под бичом фарисея
Цари Джомолунгмы души
Заскакали, лысея.

Прости, Джомолунгма,
И прочие дерзкие горы!
Актёры сих фарсов - не барсы,
Трясутся, как воры.

Не горы - пещеры,
Не горы - глубокие норы.
Пейзаж городской:
Коридоры. Одни коридоры.

Приручено чудо
Актёрской игры до сноровки.
Торчат отовсюду -
Верёвки, верёвки...

КОЛЕСО

То море - не море,
Ни хмари его - ни лазури.
Душевная смута
И мука растут, не ветшают.
Меня оглушают
Мои одинокие бури -
Чугунные, чуждые бездны
Меня искушают.

Меня иссушают
Огни городов неизвестных.
Горячечно-гордые
Башни они украшают.
Меня вопрошают
Мои одинокие бездны -
И новые тайные беды
Меня возвышают.

Меня разрешают
От бремени честной победы,
Судьбу разрушая,
Мечте мельтешеньем мешая.

Меня утешают
Мои одинокие беды -
И верные, прежние бури
Меня воскрешают...

* * *

Нас называли “атомные дети”.
С опаскою шептали: “Жди беды”.
А мы такие же, как те и эти.
Живём - ниже травы, тише воды.

В полусухие времена застоя,
Пока запоя было не видать,
Всё порывались самое простое
И дорогое Родине отдать.

Вот говорим: ”Свободою горим!”
Вот говорим: ”Сердца для чести живы”.
А вот - горим, горим, не говорим...
Приказ: «Тушить прекрасные порывы».

Потом назвали нас “застоя дети”,
“Упадочники”, “тьмой заражены”.
Мы в роли пасынков на этом свете,
Где даже будды взбуд-доражены...

Мы навсегда в правах поражены.

...А вот глядят чернобыльские дети
Глазами новой атомной беды.

Они такие же, как те и эти,
Но, Боже!..
Ни травы... и ни воды...

* * *

Давят судьбы ремни!
"Моя песенка спета..."
Руку во тьму протяни -
С книжной
полки
спугни
поэта...

НЕВЫЕЗДНОЙ

Кого-то держит мира суета.
Мельканье стран –
Для них простая норма.

Континентальная
Магнитная плита,
Вернее,
Средне-Русская платформа,
Его схватила крепко, на века,
И слишком далеко не отпускала…
Молдавия… Одесса…
Он пока
Не ведал силы этого накала.
И проникал душой за облака,
Приподымал природы покрывала,
Да пил из дорогого родника.

В величии тяжёлом и недвижном,
В непостижимом замысле времён
Сияла Русь отважным делом книжным,
Волшебной вереницею имён…

Был притягателен,
Высок и гипнотичен
Всхолмлённых весей
Напряжённый ритм.
Поэт хотел святой свободы птичьей!
Но как его оковывал магнит!..

Натянуты поводья, кони-птицы!
Как змеи
Извиваются
Границы.

…Потом обнимет
не Фаддей Булгарин,
А светлый вздох
Всея Земли –
Гагарин…


* * *

Один человек – ищет корни.
Другой человек – ищет крылья.
Крылатое дерево в небе
Навеки над миром зависло.


КЛАДБИЩЕ РАСКРЫТЫХ ПАРАШЮТОВ

В океане, огромном, где провалы-глубины,
И который постичь никому не дано,
Изогнув свои пёстрые и полосатые спины,
Обречённо и медленно оседают на тёмное дно...

Далеко от затейливой дамы-Европы,
Далеко от морских кораблей,
Там, в воде их лучистые, светлые, струнные стропы
Всё белей, всё белей.

И не надо рыданий, и не надо сентенций,
Ведь они б не расслышали их
Среди синих и давних
Флюоресценций
Многокольчатых гадов морских.

Их паденье бесшумно, анонимно и тускло
Среди скользких и гибельных глыб,
Среди чванных и толстых гигантских моллюсков,
И в лучах электрических рыб.
Эх, была-небыла! Колыхаясь,
Горят купола, купола, купола
Парашютов, безвольных, как на суше медузы,
И теперь им осталось одно:
Чтоб без груза, без груза, без груза, без груза -
Погрузиться на самое дно.
Это чьи-то надежды.
Это чье-то спасенье
Поменяло стихию.
И попало в тиски.
Их хоронят базальты. Их колеблют теченья.
Их прессуют давленья.
Их заносят слепые пески.

14.06.95.

* * *

Ушли былые дни.
Остатние - остались.
"Они" - и вы, и мы - сменились,
Иль сломались.

Слиняло столько слов,
Грозивших воплощеньем.
Померкло столько снов.
Не свершено свершений.

Вершины - далеки,
Манят, не допускают.
Вершки и корешки
Души не утоляют.

РЫБА-ЛУНА

Вновь стою и смотрю я на море одна.
На чужое, угрюмое море...
В море плавает круглая Рыба-Луна.
Про неё вы узнаете вскоре.

А вокруг суетятся подруги её,
Говоря, что с такою фигурой
Очень странное будет у Рыбы житьё,
Называли и круглою дурой.

Я смотрю на угрюмое море моё.
Это все дяди миши, да бори
Поправляли житьё, главным делом - своё,
И чужим стало Русское море.

Говорят, что другая ей область дана,
Что южнее она обитает,
А я чую: плывет чудо-Рыба-Луна,
А луна - лишь ее повторяет...

Вот плывет романтичная Рыба-Луна
И едва шевелит плавниками.
И прозрачна вода аж до самого дна.
Может, здесь красоту вы искали?..

А у хищников моря обычай таков:
Он ей все плавники обкусает,
Чисто, без дураков, и лишив плавников,
Он живую ее отпускает.

В море тонет печальная Рыба-Луна!
Светлый диск в сумасшедшем просторе.
И какого рожна ей такая хана,
Ах ты, море, жестокое море!..

Вот уже и Луна над волной не видна.
Возгорелись высокие зори.
Безответная, тихая Рыба-Луна
Погружалась в разверстое море...

О, какой дискобол отпустил этот диск?..
За какую вину эта дыба?
Хоть бы горестный вскрик, хоть бы слабенький писк...
Опускалась, немотствуя, Рыба.

Будет долго страдать, прежде чем умереть
В этом месте холодном, глубоком.
И сквозь водную толщу на Солнце смотреть
Своим круглым и горестным оком.

15 июня 1995 года
КАССАНДРА

Ни гроз разгул, ни гул землетрясенья:
Не утирая яростного лба,
То делает Кассандра упражненья
Звуковысотного столба!

О, ремесло проклятое пророка!
О, ненадёжный, о, кровавый хлеб!
Но из пророка будет мало прока,
Когда за правдой не пройдёт в Эреб,

В холодный дом, бессолнечный и скользкий…
За ним прикроют примирённо дверь,
Приваливая камушком. О, сколько
Так тривиально спрятанных потерь!..

Там, на горе, Кассандра дышит часто,
Сжимает не по-бабьи кулаки,
Желая знать не частности, не части,
А целое, единое – таким,

Каким оно на головы случится!
И слышит жадно Жанны «голоса»…
Из красных глаз Кассандры кровь сочится,
Зигзагом сердце метит полоса!..

Чем шире – тем больней…Всё кровожадней
Опасный дар предвиденья судеб:
Высокая, губительная жажда –
Не утолить! Ни переждать нигде б.

Цветут в душе цветы и тлеют пеплы;
Ступай своей безумною тропой!
Толпа запомнит твой раздранный пеплос…
Кассандра, не кричи перед толпой!

* * *

Я бреду по небесной гряде,
Я люблю утончённо и свято,
Когда сладкое злато заката
Растворяется в тёплой воде.

Этих рек круговые извивы,
Эти башни на склонах крутых
Слишком призрачны, слишком красивы,
Чтобы жизнь не разрушила их.

Только тянутся нити оттуда.
Вековечно.
И ныне - и впредь.
И в зелёное золото пруда
Упадает небесная твердь.

И уже понимание близко:
Что всего-то на свете и есть -
Огневая, прекрасная искра,
Что способна вознесть и низвесть.

Из разверстого края заката
Станет кровь раскалённая бить.
Ведь нельзя утончённо и свято
В этом гибельном мире - любить.

ЗНАЮЩАЯ

Она восседала одна во тьме,
Тихо покачивая серьгами.
Она всегда держала в уме
То, о чём молчали мы с Вами.

Она восседала одна в ночи
Под раскрытым небесным оком.
Кочергою рылась в печи,
Где огонь покрывался соком
Или стоном старых дерев,
Или воплем умерших вихрей,
Или сном убиенных дев.

Пусть любой раздаётся выкрик.
Уж ничто не ответит в ней.
Она будет сидеть средь камней.

...Тихо покачивая серьгами...

СТАРУШКА

Ты видишь её? Ты не видишь её.
Ты смотришь на неких...
Её бытиё. И твоё бытиё.
Сливаются реки.

Она тебя видит, хоть смотрит назад,
В забытую осень,
В заветную юность летит её взгляд,
В надзвёздную просинь.

Уходит она далеко-далеко,
Где аккордеоны,
Где, кажется, было легко... широко...
Прощанье.
Погоны.

Ты видишь её? Такая беда -
Нет песен.
Несётся орда, незнамо куда,
Зато - в мерседесе.

ПЕЙЗАЖ С ФИГУРОЙ

В гиперборейских, российских, пространных
простёртых снегах,
Где колыхала лохматыми лапами
стройная ель,
Шла манекенщица, путаясь в длинных
и тонких ногах.
Фотомодель. Но в смышлённых глазёнках -
"отель" да "бордель".

В старом пейзаже странные, всё-таки,
грезят цветы.
И затрепали, занюхали фразу
насчёт красоты.
Здесь даже воздух от "новых влияний"
заметно устал.
Раньше, бывало, сам Алконост
зимовать прилетал...

“ИСХОД”

Эх, омочу бебрян рукав
Я в Гудзон-реке...

Может, скажешь, ерундовину гоню?
Наши Нюшки
За понюшку
Стали - “ню”.
Есть прорушка на старушку -
Коль зазвали на пирушку.
Раззвоню -
Наши Нюшки
За понюшку
Стали - “ню”.
То-то нюни распустили мужики:
“Эх, пропали наши светлые деньки...
Уплывают наши крали за кордон!
За доллaры,
За товары,
За капрон -
Наши Нюшки, как из пушки, стали “ню”.
Эх, генофонд пораспродали на корню...”
А чем ругаться, возмущаться, трепетать,-
Повнимательней Радищева читать...

А ни словечка больше тут не припишу...
... А в стороночке платочком помашу!

* * *

Опять по Нью-Йорку холодному,
А может быть, по Лондону,
А может, по Мюнхену бродит он -
Смоленский мальчишка Иван...
(из песни прошлых лет).

Улетают... Машу руками.
У пространства злой аппетит.
Станут "куфельными мужиками"
Там, где хром и никель блестит.
Повезёт - пророками станут.
Быть пророком - днесь не порок,
Если в лжепророки не канут.
Ох, широк пророкопоток...
Он рычит, он гремит, рокочет
В Шереметьевский самолёт.
Он хотит, он желает, хочет.
Может статься, что и смогёт.

А кому-то и оставаться.
Не кляните, что дураки.
А кому-то и не сдаваться.
Эх вы, - бабоньки, мужики.
Ну, какие мы иностранцы?
Мы в Р о с с и и дышим-поём.

Не стряхнуть нам гипноз пространства,
Прободенного остриём.

* * *

Преувеличивать не стану:
Страна влюбилась в Марианну.
Как по трезвухе, так и спьяну,
Страна стремится лишь к экрану:
Там заблудилась Марианна
В густом лесу из трёх столбов.

...Богатство!
...Слёзы!
И любов...

СИЕСТА
(послеполуденный отдых)

Вот, в мексиканском сериале,
Лежит
она
на
сеновале,
Мечтая в Рим, в Европу съездить,
Иль по Сан Марко побродить,
Где меньше диких обезьян,
Туда, туда – за окиян,
Чтоб отдохнуть от «малой родины»,
Провинциальнейшей уродины,
И европейского любовника
Во благовременье найтить!..

* * *

Америка, Америка
Материи истерика.

* * *

Что-то больно стало весело нам всем:
"Едет, едет, едет в гости дядя Сэм!"

Только скоренько мы начали тужить:
Ведь не в гости он приехал к нам, а ж и т ь...

Незадача: дядька Сэм
К нам приехал
насовсэм...

"СХОДСТВО"

Мы с тобою похожи!
Как анекдот и ода.
Как статуя Свободы и свобода.
Как сатир и Лель.
Как девять дней одного года
Похожи
На девять с половиною недель.

* * *

Как под Новый год попса
Лезет на экраны!
Как “эффералган упса”,
Растравляет раны!
Песни старые корёжит
И блатные корчит рожи.
Строит козни, ставит сети,
Мол, по-пьянке - не заметят!
Люди - не бараны.
Но горят экраны.

На тарелке - колбаса.
В телеящике - попса.

ИГРИЩА

Повсюду щупальца свои
Компьютер твой простёр!
Ты сто миров завоевал...
...И сто штанов протёр.

МОДЕЛЬ

Тряпошными тайнами окутана,
Мёртвая, как маятники Ньютона,
От бедра переставляй конечности
И не смей подумывать
о вечности.


* * *

“Когда пала Бастилия, в ней обнаружены были всего семь стариков, весьма недовольных тем, что их побеспокоили...”

К чему призываешь фальцетисто, звонко?
Париж - твой папаша, Америка - мать.
Подросток Савенко, не трожьте лимонку!
Не надо мальчонкам гранатой играть.

Вернись в родную западную даль:
Возьми Бастилию, бери Версаль,
А, если слабо,
Так хоть мост Мирабо!..

ФОЛЬКЛОРНЫЙ МОТИВ

Зловредный и хищный старик
Младую царевну украл.
Запрятал её меж зеркал.
А ветер носил её крик,
Проклятья и жалобный вой:
Оставшись невестой чужой,
Себя ощущала вдовой.
Коверкали каверзной лжой,
Ломали её зеркала.
Она ж - дорогого ждала,
Того, кому стала чужой.
Он медлил. Удачу искал.
Пропала она меж зеркал.

Явилась планета,
в полнеба искрясь,
Когда она мёртвою
рухнула в грязь.

* * *

Ты плодоносна, русская тоска.
Вдова-солдатка.
Плоть твоя тонка, суха. Ты - светоносна.

А эта пёстрая, раскрашенная сука
из кабака
грешит над нами глухо,
хохочет нагло в ухо -
потаскуха.
И жизнь её блескуча и легка, как вздор рекламы.
Боже, сколько хлама!..
Пока. Пока.

На этой стороне надорванного мира
Полна приверженцев всегда
её шикарная квартира.

ОСТРОВ
А.Ф.

Меж реками Тором и Тугур
Нарастают торосы у моря,
Очертаньем нездешних фигур,
Опереньем оснеженным вторя
Освещенью высоких широт.

Ото всех неизменных щедрот
О, как близко там солнце восходит,
Удлинённые очи возводит, -
Лик эвена, иль нивхский овал, -
И морской озаряется вал...

От Торома на север, подале,
Открываются сопки и дали,
И посёлок стоит Чумикан,
Где почаще, чем слово “капкан”,
И, однако, чем слово ”стакан”,
Или, скажем, чем слово “Москва”,
Повторяют словечко - “дрова”...

Круче, чем заклинанья шаманские
На седьмые ведут небеса,-
Острова меня тянут Шантарские.
Различаю я их голоса...
И особенно остров один.
Среди синих и вздыбленных льдин
Девять месяцев длится зима,
Но когда приходила весна,
Мощь прилива сводила с ума:
На семь метров взмывала волна!..

Остров тем для меня знаменит,
Что он душу манит, как магнит.
Побывать непременно на нём
Я горю ненасытным огнем.
Он мне снится, тот сказочный остров.
(Но и это довольно непросто).

Где короткую речку Тором
Охотморский простор обуял,
Соколиным махая крылом,
Аметистовый Финист сиял.
И, под властным присмотром небес,
Ясный Феникс сгорел и воскрес.

 

* * *

О, влага благодатная сонета!
Теченье мысли в переливах ритма.
Тебе не суждено прослыть забытым.
Тебя верлибры не сживут со света.

Вселенная сонета – без предела.
Философичен. Плавен. Ярок. Страстен.
И часто горек. Сахарные сласти,
да мишура – в сонете не у дела.

В тебе простое – далеко не просто…
Скоропалительных не дашь советов,
которых жаждут нежные невежды.

Как любишь ты кончаться парадоксом,
или вопросом смелым – без ответа,-
или ответом честным – без надежды…

* * *

Осень. Осанна осине!
Осанка осин пропала.
Не узнаете отныне.
Была королевой бала.

Осинины именины.
Ветер и вечер – братья.
Летучие паутины
Поверх пестрейшего платья...

Горела гордо-бордовым.
Светилась медью и синью.
Слыла прямой и бедовой.
Осень. Осанна осине!

* * *

Плутаю по опасным этажам,
Скитаюсь по скрипучим антресолям,
На злую долю жалуюсь, дрожа...
И, ненароком – выхожу из роли!..

Тогда – иное. Солнечный азарт.
Яснейшим смыслом светятся мгновенья.
Оближет руки мне – любой гепард.
Запросят змеи моего прощенья.

И ваши безучастные уста,
Что так безоговорочно молчали,
Такие разбазарили цвета!
Такие дифирамбы расточали!

В чем дело? В колдовстве ли? В пустяке:
Зияла точка светлая в зрачке!



БАЛЛАДА ОБ ЭЛЕКТРОННОЙ СКРИПКЕ

Электронная скрипка огромный покроет оркестр.
Истерично. Надрывно. Паренье заменит нервозностью.
Разойдётся до крика. Сорвавшись с насиженных мест,
Побегут электроны с орбит в размочаленном воздухе!

Как завесу во храме, распорет гармонию тех,
Ординарных, обычных и всё же – волшебных классически.
В ней безудержный пламень вполне первобытных утех.
Деревянные. Добрые. Слушайте – вытеснит. Вытеснит!

И оркестрик скрипичный притих. Застонал. Замолчал.
Зашатались пюпитры. Ушли музыканты понуро.
Электронная притча искала начала начал
И причину причин, а нашла неживые фигуры…

Закручинилась скрипка, что с детства была электронной,
Что она – не как все, что она не вписалась в ансамбль…
Автономно и дико, стороннего слуха не тронув,
Светопеснь устремилась к всеядным, пустым небесам.

79 г.

 

* * *
Ступает осень
Мягкими и босыми ступнями.
Люблю я очень
Эту сень над мёртвыми пнями,
Опальный омут,
Где плавают
Зрелые лодки.
И лёгкий холод.
И летних надежд
Ошмётки.
И подветровое
Многоголосье леса.
Сегодня выйдет сюда
Седая принцесса.
И отстранённо
Холодное слово скажет.
И обречённо
Упрямую жизнь
Повяжет.

 

* * *


Когда июли шлют
дожди осенние –
непонимание.
Недоумение.

Был прям и ясен путь,
да затуманило.
Недоумение.
Непонимание.

Ржавеем мы с тобой,
мое мечтание...
Непонимание.
Непонимание.

Несется товарняк!
Вагоны времени...
Недоумение...
Недоумение...

* * *

Снова осень. Синяя твердь небес.
Смерчи стай. Заклинанья. Знаки.
Если сможешь,- ступи, вступи в этот лес.
Там царят кудесников взмахи…

Эти пассы – и веером золотым
Рассыпается листьев с кроны гора,
И гримасы боли, и былей дым –
Им пора, им пора, им пора…

Эта осень – огненное прощанье.
Порыв. Полёт. Не удержишь – жжёт.
Оставь упрёки и упованья…
Вот – зима за нею идёт.

За стеной дождей заждалась зима.
Застоялась! Затосковала…
Захрустят снега. Захрипят ветра.
Только ей будет мало. Мало!


ЛИСТЬЯ

Ни каких – ни прямых, ни косвенных
Приказаний перо не слушалось.

Что-то мне не пишется осенью,
Когда кроны строгие рушатся.
А на каждом листе – иероглифы…
А на нём не прожилки – тайнопись…
Но вы падаете, как проклятые!
Прогляжу – следа не останется…

Светит солнце лучами разреженно.
Травы тонкие ниже никнут.
Вы – бросаетесь, как отверженные
С небоскрёба.
Нет. Не привыкну.
Ваши тайны стирает тление.
Ваше золото – цепенеет.
А другие листья – весенние,
Не узнают вас, не оценят.

Будут долго дрожать деревья,
Всем ветрам по-китайски кланяться,
Но от вас они – и на время,
- не избавятся, не избавятся!

В ОБИДЕ

Как хорошо! Иду-бреду…
Под сапогом снега хрустят…
И все опять меня простят.
И я найду свою звезду.
Иду по призрачной тропе
В сиянии снегов спектральном…
Я больше не хочу спектаклей
И одиночества – в толпе.
Святое мужество лесов.
Сосновый запах, призрак воли.
Здесь не наступят на мозоли.
Закрою душу на засов.
И в этот тёмный, старый дом
Никто на свете не ворвётся.
Горит звезда на дне колодца.
Сияет полночь над прудом.
Шаги вблизи заслышу… Ладно!
Срывайся с веток стая сов,
Лети по следу свора псов,
Чтоб больше было неповадно.
Я поселю огонь в очаг.
С корявых нар я пыль смахну,
И буду слушать тишину,
И накормлю волчат.


ВЕТКА

Поздней зимой костёр развели.
И ветку тонкую
Бросили.
Старые палки горели без слёз.
Жалко.
Жарко.
И все – одинаково.
А эту била мелкая дрожь.
Эта – корчилась, извивалась.
Пела.
Плакала.
Не слышал огонь жалоб.
Огонь не жалел – жалил!
Устала увёртываться. Скулила.
Наружу просилась весенняя сила…
И снова забилась
В пламени лисьем!..
И лопнули
. почки.
И вылезли
Листья…
Маленькие. Зелёные.
Живые. Неопалённые.
Успели понять лишь это:
«Как рано настало лето!..»
Чёрные, скорчились.
Лето кончилось…
Белесый лес упёрся в высь.
А первые листья
В огне
Родились.

СКАЗАНИЕ

Вещая птица вечера и утра.
Вечная птица. Дивная минута.
Синяя птица дважды прилетает.
Над землёй широко крылья разметает…
Загадай желанье горячее.
Думай об одном. Не сворачивай.
Тайное. Святое. Заветное.
Сбудется оно. Сбудется оно,
Если будешь думать только об одном…

Незаметно та птица садится…
Улетает неслышно та птица…

 

* * *


Как сквозь ряднышко,
Сеется дождик...
Сядет рядом,
Восплачет художник:
«Никогда, - говорит, - не смогу
Я поймать этот дождь на бегу,
Не смогу передать этот свет...»

...И светло улыбнётся поэт.
( А случившийся рядом актёр
Грим по морде
устало растёр...)

И светло улыбнулся -
простор.

 

* * *


Укрылись от дождя в комиссионке.

На наших платьях, паутинно-тонких,
На старых платьях накипал узор,
Не набивной, не тканый, но - небесный.
А ливень лил. А торг бурливый шёл.

Мы у стены, насупившись, стояли,
Как две несовременные невесты,
Несовместимы с временем и местом,
Отстранены от добрых дел и зол,
Несвоевременны и неопасны.

И ты была особенно не та...

Свершая оборот в торговых кассах,
В лицо дышала жарко суета.

Но и земля свой оборот свершала...
“Пошли наружу!” - я тебе сказала,
Враждебность окружения почуяв.

Средь медленного звона медяков
И запаха гонконгских париков
Неутолимо думалось о чуде!

Действительность утратила причинность.
(Парит над торгом Лик. На нем Личина.

Озоном потянуло из глазниц,
Где бирюза взыграла купоросом.
Я встретилась лицом к лицу с вопросом,
Перед которым нужно сразу - ниц!)

Слегка переменился интерьер.
И скаредный набор весов и мер,
И, отпуская шведские ресницы,
На рубль обманулась продавщица.

(Вошло. Зашевелились зябко ткани.
Исчезли отраженья из зеркал.
И Свет неумозрительный сверкал,
Как истины последней одеянье.)

Ждалось!
И ноги скосолапив странно,
Огромными глазами не сморгнув,
Молитвенно, немного деревянно,
Но голову полётно отогнув,
Ты старое прочла стихотворенье.
“Болящий дух врачует песнопенье.
Гармонии таинственная власть...”

Дождем комиссионка
пролилась.

86 г.

МОКРЫЕ ГАЗЕТЫ

Объявленья прелестных искательниц счастья
На заплёванном всеми асфальте лежали.
Приближалось грозы огневое ненастье...
О, каких мы напастей с тобой
избежали,
Мой товарищ угрюмый, гордец своенравный,
Целомудренник в хаки на глобусе-шаре -
Не увидеть напастей, утерянным равных,
Ни в загробном кино,
ни в дешёвом кошмаре,
Где горят со стыда золотистые мифы.

Но в канаву стекли невоспетые нимфы,
И старухи-нимфетки, и секс-балерины...

Нерождённые детки просили конфетки...
да из школы носили,
носили отметки...

...И позванивал лёд
на промозглых перинах.


• * *

Вечерами мной овладевает
Чувство дня, погибшего напрасно…
Ничего, что, по словам поэта,
Мир устроен грозно и прекрасно.
Только я уже не верю в это.
И горит закат, но нет рассвета.
И душа во мне
- охладевает.

• * *

«Суета сует», как сказал пророк.
Говорит поэт: «больше нет дорог».
И направо – тьма. И налево – тьма.
Прямиком пойдёшь – так сойдёшь с ума.
Говорит пророк: «суета сует».
«Только в сердце – свет», - говорит поэт.

 

* * *


Сердце памятью не тревожим,
Хоть когда-то шли напролом...
Лишь во сне мы собраться можем
Вчетвером за одним столом.
Были мы, как сёстры иль братья,
И единый видели свет...
Как хладеющие объятья,
Наши дружбы сошли на нет.
Наши контуры стали зыбки,
Мы теперь - ни "против", ни "за".
Остывающие улыбки...
Леденеющие глаза...
Это что за нововведенье,
Чтобы дружбу пускать на слом?!
Приходите. Хоть в сновиденье
Посидим за одним столом.

АЛЕКСИН

В этот город возвращаюсь я весной.
Столько всякого случилось за спиной...
Поклонюсь его оставленным церквам,
Подновлённым, золочёным куполам.
По дорожкам многохоженным пройдусь,
Что-то грустное читая наизусть...

САДИК

Порою кажется, не без резонов,
И к неминуемо большой досаде,
Что девственные джунгли Амазонки –
Всего затоптанный больничный садик…

И, кажется, весь мир – больничный садик.
В нём тихо всё болит-живёт.
Белейший доктор выйдет из засады
И в желтоватый корпус позовёт…


* * *


Свершилась эонов смена.
Погас фонарь
Диогена.
И днём, как в ночи темно.
Мой друг,
не смотри
в окно...

БОРЬБА

В наш меркантильный век-паралик
Тот уж велик, за кем нету улик...

Маленький злобный карлик уродец
Бросить хотел великана в колодец,
Чтоб загремело страшное эхо.
Чтобы согнулся карлик от смеха...

Падать в колодец не стал великан,
Он засадил хулигана в стакан.

...Долго смотрел сквозь стеклянную грань,
Как ухмылялась хищная дрянь...

* * *
Муж уезжает в командировку
Представлять себя юным и бесшабашным…
А жена на кухне чистит морковку,
Ненавидя день завтрашний и вчерашний.

Муж так небрежен в рубашке свежей,
Он даже не ходит уже, а летает…
А жена на кухне картошку режет,
Безысходные слёзы тайком глотает.

Наскрести обед среди моря бед,
Кое-чем подзакрасить водицу…

Говорит жена, что готов обед,
Но с семьёй
За стол
-- не садится.

* * *

Январь разверзся, словно бездна.
И Старый год отчалил влево,
А Новый год – качнулся вправо.
Была сладка его отрава!
Но не для всех она полезна…

Январь распался на две части.
Теперь уже ничем не склеить
Те две неравных половины:
Они пред миром неповинны,
Когда б не беды, да напасти.

Январь раскрылся, словно рана.
Так неожиданно и странно
Обманной
оттепелью губит.
Капель ночами злая лупит:

«Меня никто-никто не любит.
Меня никто-никто не любит».

 

* * *


Все идеи устали.
Пустота, - ты почти на любом
пьедестале.
И я вижу:
Какой-то вновь слитый слиток
Из нержавеющей стали,
Имеющий крепкую свиту,
Ведёт нас вокруг Креста,
И огненного Куста...

Но, скованный,
скованный
Из нержавейки,
Он строит и строит
Узкоколейки,
Где земля покинута
и пуста...

Суета сует.
Суета.

* * *
«Актёры...
Ставим что-то давнее...»
Е. Зубков

Лица, уплывшие прочь,
Взгляды, ушедшие в ночь,
Вы возвращаете вспять.
Мне - вспоминать, вспоминать...

Там, где скрестились лучи,
В чёрной, косматой ночи
Вдруг загорается лик
И зарождается блик,
Отблеск...
И сладко опять
Мне вспоминать, вспоминать...

Но никогда не догнать
Милого призрака мне,
Словно в чужой стороне
Песню родную рыдать.



ИГРЫ НА ФЛЕЙТЕ

Гамлет - чёрный кузнечик замученный
Монолог произносит заученный.

Розенкранцы-то с Гильденстернами
Притворяются псами верными -
Однокашники-стукачи.

Не прогневайся.
Помолчи...

Гамлет - белый кузнечик замученный,
Весь интригами перекрученный...

А друзья - укатили в Англию.
Надо думать, их ждали там.

Гамлет-Гамлет. Так оно бывает -
Бедный, сумасшедший тугодум
Свой сушёный Виттенбергский ум...
Видите - как рыба, разевает
И безмолвие зияет в нём.
И горит мучительным огнём.

Гамлет-Гамлет. Так оно и будет.
Лучшее горючее сгорит -
А предатель правит и царит.
В мире не прибудет - не убудет.
Не пробудит

Мир ни месса Баха,
Ни твоя крахмальная рубаха,
Где твоя отравленная кровь.

Разве, говорят, - одна Любовь...

Гамлет-Гамлет. Так оно и было.
И в твоей и в нашей стороне -
Словно по натянутой струне.
Молодым, талантливым - могила.
Остальным - немного погодя,
Тусклые
итоги
подведя.

Тишину с висков своих сотри.
Стой у рампы и на нас смотри.

КУКОЛКА И БАБОЧКА

... Сначала ты немножечко Офелия,
Потом, уже по крупному, Гертруда...

И снова после тяжкого похмелия
Очнётся новоявленный Иуда.

И посреди стукачества и блуда,
И напрочь оболваненного люда
Не будет Чуда.
Не взмахнуть крылами.
Давно б рукой на всё махнули,
Но,
слышишь, там,
в тени
И гуле
веков отшедших,
Лишь голос
ясноразличимый.
И распадаются личины
И гениев, и сумасшедших.
И лишь собой становятся они.

"Элои, Элои, ламма савахфани?"


РАЗМЫШЛЕНИЕ У ЗУБЧАТОЙ СТЕНЫ

Отошли далеко времена
Оголтелых баскаков и ханов.
Хорошела страна, веселела сполна
Под охраной кровавого хама.
Там, на башнях давно не орлы -
Пентаграммы сверкают упрямо,
Но кресты
уцелели
на храмах
От погромов
“грядущего хама”
Посредине
огромной
Орды.


НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ

На Красной площади
Предашься медитации...
Или - милиции...
Или - мутации...
Не разберёшь...

А в сердце - дрожь.

* * *
Ретиво их стегали!
Стоп. Ни вперёд, ни вспять.
Всё. Лошади устали.
Им некуда скакать.

Зачем по мокрым спинам
Вы хлещете бичом?
Опять - на именины...
А лошади - причём?

Рывок! Коляска - набок.
Оглобли - пополам.
И вот теперь хотя бы
Не до апломба вам.

С весёлым, лёгким ржаньем,
Взахлёб и наобум!
Как лошади бежали -
Лишь свет и ветра шум...

Тонули в тонких травах.
Катались по росе.
О, как вы были правы,
Под болью не присев!

Пускай потом изловят,
Посадят на запор.
Считают поголовье
По кличкам. С этих пор

Вам будут сниться рощи,
Зелёным зовом звать...
Всё проще, проще, проще
Уздечку
оборвать!..

ГОРЮЧАЯ ЗВЕЗДА

Звезда моя, пролей свои лучи
Сюда, где лишь бетон и кирпичи,
Где полчища асфальтных элефантов,
Где зреет предприимчивость инфантов.

Пролей лучи свои, звезда моя,
Сюда, в странноприимные края,
Где, словно дети, носятся с чужим,
А всё родное чувствует зажим.

Звезда моя, пролей лучи свои
Сюда, где заводные соловьи
Не замолкают под давленьем фактов,
Но избегают праведных инфарктов.

Звезда моя, свои лучи пролей
На знобь и дрожь замученных полей,
На судороги оскверненных рек,
И на простое слово - “человек”.

Пролей лучи свои, моя звезда,
На эту сушь беззвездную, куда
Мы движемся давно без остановки,
На наши сны, на жалкие обновки,
На дымные и злые города
Пролей лучи,
горючая звезда...

НЕОФИТ

Я – отыгранная карта.

Устремлюсь опять за парту,
Не в лукавую колоду.

Обретаю я свободу
В мире зябком и пустынном,
Под оплавленной Луною
В славословье непостыдном
Сладкою истечь виною…

Не пойду назад – в колоду,
А хочу
ходить
по воду.
Неужели лишь однажды
Обжигает эта жажда?..

СНОВИДЕЦ

Вальяжно опершись
на пустоту,
Познав нагого мира
простоту,
Во снах
он видит смутный ход
времён,
Бунты
и огнедышащие рати…
Но мерно спит
под колокольный звон,
Себя лишая
светлой благодати.


ФОНТАН “ДРУЖБА НАРОДОВ”

Вышли пятнадцать сестриц, пятнадцать девушек
погулять.
На людей гуляющих посмотреть, себя показать...

На них короны, на них султаны из перьев,
На них мониста...
Они из древних поверий Пери,
А ты, ячай, - коммунистка?

В каком сундуке сарафан твой спрятан,
Кокошник и поволока?
Не из ближних времён пришла сюда ты.
- Издалёка...

В былые года красовалась ты, в шелках,
да в парче,
Носила воду студеную
на царственном правом плече,
На радужном коромысле,
а вёдрышки -
Луна да Солнышко!..

Но сундуки, как есть,- пусты.
Пораскулачены.
И твои милые черты
переиначены.

Лицо худое и бледное,
как при туберкулёзе.
Платочек ситцевый выцвел.
Да руки - в курином навозе...

Все с иголочки, как на выставку,
Знай, позвякивают монистами
Подружки твои - как из эпосов своих этносов,
Как из праздничных хороводов своих народов...
Из Манаса... Из Гильгамеша...
А ты - с фермы, а может, с выпаса,
Чуть помешкав.

Те с праздника или на праздник.
А ты с работы на работу.
Немного скульптор несуразно
Изобразил тебя с налёту,
Будто быстрый селькор тебя щёлкнул
Так, что ты золотистую чёлку
Не успела поправить...
Ну, а может,
Никому угодить не хотела,
Не желала потрафить.

Только вcё ж, только вcё ж.
Или “времечко” подшутило,
Или золота не хватило.
Для тебя -
твоего ж!

____________

То, что в небо вмёрз, доказывать не нужно.
Это вовсе не фантазии мои.
Вспоминаю я фонтан “Народов Дружбы”
И его заледенелые струи...
И снег ложится на красоты этих див.
И трубы все заиндевели...
А ты, тишайшая, ресницы уронив,
Живёшь.
И дышишь еле-еле...
И в особо неласковый вечер
Лед кровавым софитом подсвечен.

Вышли пятнадцать сестриц, пятнадцать девушек
погулять.
На людей гуляющих посмотреть, себя показать...

* * *

Молочный свет
В Молочном переулке.
Покинутость и тишина.
Вращаются космические втулки.
Лежит страна.
Она – осквернена.
Как одиноко здесь
Душе и плоти.
И плачет, плачет
Голос вдалеке.
И чёрный мерседес
На бреющем полёте
Промчался –
По закрылки в молоке…

ДРЕВО

I

Косые тени, словно в трансе,
Мешали вышнее и дно.
В сквозящем солнечном пространстве
Виденье выткалось одно:

Священно солнце воссияло.
Неотразимо день царил.
Но отпрыск странного металла,
Опасный, кровянистый ил

Осел на всём, досель знакомом,
И всё окрест дышало им.
Он был нездешнего закона,
С лесами не сопоставим.

Он был нездешнего закала.
Уже не верилось в леса.
Уже казалось: до заката
Спасти не смогут чудеса.

Он был нездешнего замеса,
Замыслен где-то далеко.
Пахнуло запахом древесным!
И сразу сделалось легко...

Надежда, где ты? - Многовёрстны
Твои сомненья и круги.
Где твои вёсла, твои вёсны?
Иду, надежда. - Не солги.

II

... И какие-то новые раны Земли не запаханы.
Долговязые призраки густо смыкали каре,
Несуразны, безлики, как тень от скафандра с папахою...
А в висках неотвязно стучало: Урарту... Хорезм...

Возвышались вдали то ли здания, то ли знамения.
Архитектора бред; археолога хладный кошмар?
Чужеродно довлели. Припомнила в недоумении
Материк на Венере - коварную “землю Иштар”.

Сновиденье держало меня на заржавленной пустоши.
Захлестнула тоска потрясённое сердце моё.
Горизонт замыкало рисунком настолько нетутошним,
Что до боли хотелось стоять на своём и вдвоём.

Хоть бы с деревом. Дайте. К нему припаду я послушною.
Пропаду без него. А оно пропадет без меня.
Без объятья, без сил, что напевы живого подслушали.
Снова тень пробежала. Скелет скакового коня!

Где ещё нерождённое - загодя было изломано
Хитроумным искусством ли, грубым простым колдовством -
В синеве несусветной столпом, колокольней, колонною
Восставал, возносился, сиял сокрушительный ствол!

III

Лбом,
безжизненностью оскорблённым,
Израненным,
Прислонилась. Дланями,
Словно ветвями - куст,
Обвила его,
оплела его,
Приникла
Запёкшейся плотью уст
К тёплой коре древесной. Пусть -
Я твой подлесок!..

IV

Дерево-древо, до мозга костей деревянное.
Соком небесным вспоённое, млеком земли.
Дерево-древо, моленье мое покаянное -
Всепримиряющий отзвук в меня ниспошли.

Дерево-древо, твой каждый листок откровение.
Облик кудрявый ли, иглистый, мглистый, - яви!

V

Клубились сочленения корней
В подземном мраке,
Клокотали соки,
Вверх по стволу бегущие к ветвям.
Но не было ветвей на древе этом!
Колонна позлащённой терракоты,
Живая в неподвижности своей,
Увенчана была гнездом гигантским.
И девять, слышишь, девять белых птиц
В него с небес сошли одновременно.
Как водоросли, плавно колыхались
Малиновые мхи его подножья...

Уснула я под Деревом. Во сне.
И мне приснился сон...
О том не буду.

1985 г.

ДЕРЕВЕНЬКА

 

 

После короткой передышки в гостинице я сразу же, несмотря на усталость, отправился в город. И вот на что я наткнулся: в сумерках возвышались очертания храма, в тумане по сторонам его стояли паломники, ожидающие, когда откроются двери. Это необычайное зрелище потрясло меня до глубины души. Впервые в жизни мной овладело невыразимое чувство, что-то вроде чувства родины...

Рильке

I

... И вот, между тёмных, печальных пустынь
Открылась особая местность:
В удел - ожиданья жестокая стынь.
Извечен итог - неизвестность.
Не помню, как долго брела я сюда,
Какую грязюку месила.
Но помню: высокая сила
Приказывала.
Просила
В России найти Россию.

2

Уменьшается тундра, прирастая болотом.
Уменьшаются степи, прирастая пустыней.
На душе у меня тяжелей отчего-то,
Холодней и пустынней...

Забайкальские кедры вырубают китайцы.
Досконален китаец: “ни доски” не оставит.
Вот сейчас ты читаешь, а тайга - уменьшается.
Разве знанье такое тебе душу не травит?..

Если даже зверью не хватает пространства,
Если тигры на экспорт идут,
в эмигрантство,
Уссурийские тигры,
чей царственен взор,
Насильно и тайно.
Позор...

В темноте, по ночам
Я беззвучно пять пальцев сжимаю
В небогатый кулак.
Хоть умом понимаю
Всю бессмысленность этого
жалкого акта.
Ты - заплачешь, иль выйдешь на площадь с плакатом,-
Один результат...
О, бессилие!..
Так-то.
Между новой пустыней и новым болотом
Всё оленей,
сайгаков,
волков - пуле-мётом
Верто-лёты косили в лазури небес.
Да и так вон
По колено в крови русский лес!
И зелёной, и красной...
В крови непролазной...
И напрасной, напрасной, напрасной.

Надсмеялись жрецы
небывалых религий,
Для которых реликтов нет,
нет и реликвий,
И шептали в научном,
цифирьном бреду
Заклинанье:
“По трупам - к вершине приду”.

Сколько втоптано в грязь, сколько просто - украдено...
Сколько распято,
попрано,
стёрто,
распродано!..
И кусает свой хвост пресловутая гадина.
Но в молитвах и снах
улыбается - Родина...

Уменьшается тундра, прирастая болотом.
И душа у меня тяжелеет от гнета.
Уменьшаются степи, прирастая пустыней.
На душе у меня холодней и пустынней.

3

Из хляби явилася твердь дороги.
Большая дорога. Тракт.
Дорога давних, дорога многих,
Дорога моих утрат...

И долго ли, коротко вдаль брела я,
К неверной цели, вперёд, -
Ни конь не топнет, ни пёс не взлает,
Ни ворон не проорёт.

Но будто синей становился воздух,
Вольней и целебней вздох,
И будто вечер - не ранний, не поздний -
Упал поперёк.

4

Так падают в небытиё.
А упадают в сон.

За что же счастье не моё -
Ко мне со всех сторон?..
Средь суеты и пустоты,
Среди вселенских смут -
Цветут духовные цветы
И ангелы поют.
Здесь только правду говорят
И лишь добро творят...

Так падают в кромешный ад,
А упадают в сад.


5

Я свернула с дороги налево и пошла по направлению к деревне. Приблизившись, я увидела на столбе табличку:

ЭТНОГРАФИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ
под открытым небом

охраняется

 

 

 

6

Ни милиции цвета маренго...
Ни мудрёного слова “аренда”...

7

Не было толпы, экскурсовода,
Слаженно кивающих голов...
Только одинокая свобода.
Только понимание. Без слов.

Только - бесконечный и мгновенный -
Омывает тысячи примет
Незабудковый и незабвенный,
Незакатный синий полусвет.

Улица. Бревенчатые избы,
Изгороди дремлют - без сельчан.
Бешеный, тысячерукий изверг
Навсегда отсюда их умчал...

Пал разор на чащи и на кущи.
Еще помнит песни дотемна
Лиловатый, в сузелень, зовущий
Куст сирени старой у окна.

Пусть давно иные дни настали, -
Как тысячелетие назад -
Солнцем позолоченные ставни...
Голубых петуний палисад...

Хрусталём наполнены колодцы.
Просинь, синька, дымка-голубень.
Не на дне водицы - с краем, всклень.
Пьётся, словно свет на сердце льётся.

То ль рассвет, а то ли завечерье.
Подхожу к сияющей реке.
Над рекой качаются качели
На крутом, задорном ветерке.

Зависают звуки над деревней
Песни-плача... Тают там и тут...
Странно думалось: “У церкви древней
Нищие на паперти поют.”
Плач

“В царстве Ирода-царя
Злые карлики царят:
И наводят укорот,
И выводят из ворот.

В царстве Ирода-царя
За далёкие моря
Злато-сeребро плывёт,
А народ живет как скот.

В царстве Ирода-царя
Между нами говоря,
Волком воет голытьба,
У бояр - идет гульба.

В царстве Ирода-царя
Что ни дело, - то зазря:
Там за Правду - в каземат,
А за Кривду - на парад.

В царстве Ирода-царя
Не сыскать богатыря:
То ли косточки в пыли,
То ль - калики не пришли?”

 

Не сомкнулась этой песни рана,
Когда стала песня не слышна.
В толщах и пучинах океана
Плавает такая ж тишина...

И спокойно, как в стеклянном шаре,
То ли дождь слетает, то ли снег...

Столькие тебя поразрушали.
Сатанеет новый печенег.

Свежепобелёнными стенами
Церковь отражала небеса.
Но откуда ж звали и стенали
Тайные, святые голоса?

Пробуждал во мне слепую муку
Замурованный магнитофон...

Но иному все подвластно звуку,
Где горят лампады у икон.

Я не знаю, кто их возжигает,
Я не зрю в округе ни души,
Но дрожат лампады, свечи тают
В золотистой, трепетной тиши...

Что больней, роднее, - я не знаю.
Разве, - отразив небесный град, -
Стылая, сиротская, сквозная
Синева
кладбищенских оград.
8

Всё брела вперед я понемногу
И дошла до края.

ОБРАЗЕЦ
ПРОСЕЛОЧНОЙ ДОРОГИ

 

 

На столбе прочла я.
И, от слёз непрошеных, нерезок,
Лишних и нелепых,
Чёрный развороченный о т р е з о к -
Меж берёз белейших.
Как в математической задаче.

Отчего ж я плачу?

9

Войдёшь в калитку и скользишь,
Плечём раздвинув сад росистый,
И совесть горькую разишь
Усладою цветов российских...
И тихо всходишь на порог,
Где дверь отверста и забыта...
Невидимый хозяин строг
И чист душой.
Иного быта
Здесь, у таинственной черты,
Тебе откроются черты.

Не быта.
Инобытия,
Где всё смыкается с небесным:
Надежды, праздники и песни, -
Подспорье помыслам земным,
И в этом мире, мире тесном,
Не тесно им...

Дрова в печи трещат. Взгляну
И робко руку протяну,
И ощутит тепло ладонь.
Но синим,
синим
Был огонь---
И я устала удивляться.
И страшно
вечности
касаться...
И там, среди старинных книг
В среброэмалевых окладах,
Одну я увидала вмиг -
Иного лада...
Названье прочитала впопыхах:
“Всемирная история в стихах”.
Открыв ее рукой неверной, наугад,
Читаю два из них теперь подряд:

Исторический портрет

“... И глядит очами размытыми,
Повергая народы в плач...
Человек человека мытарит,
Государственных дел толкач.
Он привел Россию на плаху.
Окровавил время само.
Он, расчётливый, как россомаха,
И холодный, как рыбье дерьмо.”

Фонетика-37

“Безгласная согласная
Гласила громогласно
Мол, я на всё согласная,
мол, я со всем согласна!

Шипящие, свистящие,
Жужжаньем и сонором,
И знаки надлежащие
Заголосили хором:

“Орёшь, как оглашенная,
Оглохнут и глухие.
Да это ж - нарушение.
Дела твои плохие.”

Безгласную согласную
Негласно заковали.
Решили: дело ясное.
И проголосовали!”

-----

Пред образами на стене
Сияли синие лампады...
Гармонь висела на ремне.
Трёхрядная.

И, сказав “спасибо” сему дому,
Ухожу дорогою знакомой,
Затворив калитку за собой,
Да за сокрушившейся судьбой.

Купыри за дальним огородом
Будут плакать над моим уходом.

Купыри за сизыми лесами
Зарыдают синими слезами...

Деревенька,
призрачно и строго,
Боле не видна...
Выхожу одна я на дорогу.
Выхожу одна...

10

Вижу слева ржавеющий трактор,
Да тугого железа шматки...
“Лишь по правую сторону тракта
Вырастают теперь васильки”, -
Трижды голос сказал неизвестный
То ли в небе, а то ли в душе.
А по левую - пыли завеса,
Так что неба не видно уже.

А по левую были - бравада,
То ли бед, то ль побед торжество,
Пирамиды, шарады, парады
И награды. Подобием ада
Отразилось земли естество:
О, пустырь, превеликий пустырь,
Порожденье духовных пустынь.

На пустыре
(вальсок, три четверти)

“На пустыре не встретишь
Проспектов ублатнённых.
В ходу иная ветошь
У дам осведомлённых.

Не встретишь здесь процессий
Нарядных и парадных,
Зато идут процессы...
Из ряда вон, из ряда!..

Вертушки от уборных
Да дырки от баранок
На пустыре просторном
Безрадостно сгорают!..

О, царство старой тары
С наклейками о прошлом!
Сначала - тары-бары,
А после - стало тошно.

На пустыре просторном
Ни “нетто” нет, ни “брутто”.
И нет работы ворам.
Но воры есть, как будто.

На пустыре заросшем
Ни то, ни сё, ни это...
Давно ничем хорошим
Не пахнут брутто с нетто.

Над ни дымок курится,
Бесплатно, без изъятий,
И он, как говорится,
И “сладок и приятен”.

Пустырная настойка
Нещадно дорожает...
Ни столько - ни пол-столька
Никто не “уважает”.

Пустырь - держава ржави!
За самогон - сажают.
Никто не обижает.
А всё бы - убежали...

Да что Париж и Сена!..
Сенцa бы... Не сенсаций.
Корове дали б сена.
Но - кличкой расписаться!..”

Слева - “вихри враждебные” веют,
Переносятся массы песка.
Справа - поле. Доколе не сеют -
В васильках, в васильках, в васильках.
Васильки синевы первозданной
Восставали сплошною стеной,
Может, даже и до Магадана.

И смыкались, как лес, за спиной.
Васильки вырастали до неба,
Достигали планет и светил,
Словно нива духовного хлеба,
Средоточие веры и сил...

________

Продолжается синяя, странная,
Но уже - за пределами сна,-
Небесами родными венчанная -
Отражённая небом страна.

81-90 г.


 

 

Ольга Челюканова


 
   

 

        © 2009 Юрий Кузнецов. Все права соблюдены